«Бородино» — анализ стихотворения

Бородинское сражение — крупнейшая битва Отечественной войны 1812 года — произошло 26 августа (7 сентября) 1812 года. В 1837 году исполнялось 25 лет со дня боя, и Лермонтов откликнулся на эту дату стихотворением, которое напечатал в шестом томе журнала «Современник» за 1837 год — на страницах 207—211, в том самом журнале, который тремя годами ранее основал Пушкин и который после его гибели вели друзья поэта.

У «Бородина» есть менее известный предшественник: ещё в 1830 или 1831 году, совсем юношей, Лермонтов написал стихотворение «Поле Бородина» — на ту же тему, местами с теми же образами и оборотами, но заметно слабее. При жизни автора оно не публиковалось и увидело свет только в 1860 году, через девятнадцать лет после его смерти. «Бородино» 1837 года — не переработка, а по сути новое стихотворение, написанное шесть лет спустя тем же автором, но другим пером: рассказ ведётся уже не от лица условного повествователя, а от лица участника боя, старого солдата.

По одной из версий лермонтоведов, на замысел повлияли и семейные рассказы: в Саратовской губернии, по соседству с местами, где Лермонтов проводил детство и юность, находилось имение его двоюродного деда, Афанасия Алексеевича Столыпина — участника Бородинского сражения. Исследователи полагают, что именно его рассказы о войне легли в основу стихотворения; прямых свидетельств самого Лермонтова об этом не сохранилось, это реконструкция биографов.

Главное литературное решение «Бородина» — выбор рассказчика. О крупнейшей битве эпохи говорит не генерал и не автор от своего лица, а безымянный старый солдат, участник обороны редута, скорее всего — артиллерист («забил заряд я в пушку туго»). Он обращается не к потомкам вообще, а к конкретному слушателю — молодому родственнику, который и задаёт стихотворению первый вопрос.

До Лермонтова батальная поэзия о 1812 годе в русской литературе говорила чаще о полководцах и об абстрактной национальной славе. «Бородино» сделало голосом эпохи простого человека: язык рассказчика — разговорный, с просторечиями («мусью», «картечи», «ушки на макушке»), а угол зрения — не стратегический, а окопный: то, что видно и слышно с одной батареи, а не карта сражения целиком.

Стихотворение построено как рамочный диалог. Открывающая строфа — прямая речь молодого собеседника: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром / Москва, спалённая пожаром, / Французу отдана?» Дальше, вплоть до последней строфы, звучит только голос старого солдата — это его монолог-ответ, воспоминание, а не диалог в привычном смысле.

Финальная строфа стихотворения почти дословно повторяет вторую — «Да, были люди в наше время... Богатыри — не вы» звучит и в начале ответа, и в самом конце, обрамляя весь рассказ о битве этим же горьким рефреном. Такое кольцевое обрамление держит стихотворение в единой раме: воспоминание солдата начинается и заканчивается одной и той же мыслью о несравнимости поколений.

Внутри монолога солдата события разворачиваются последовательно, почти как хроника: долгое молчаливое отступление, которое злит и солдат, и стариков-ветеранов («Что ж мы? на зимние квартиры?»); выбор большого поля и постройка редута; два дня перестрелки, которые рассказчик называет «безделкой» в сравнении с тем, что будет дальше; тревожная ночь перед решающим днём, когда «слышно было до рассвета, как ликовал француз», а свои спокойно готовятся к бою.

Кульминация — сам бой, показанный не как общая панорама, а как поток сменяющихся картин: уланы с пёстрыми значками, драгуны, дым, в котором «носились знамена как тени», и рукопашная схватка, где «земля тряслась — как наши груди». В этот момент погибает полковник — «слуга царю, отец солдатам», человек, а не функция командования, — и его смерть рассказчик отмечает с прямой личной горечью: «Да, жаль его: сражён булатом, / Он спит в земле сырой».

После боя — не торжество, а подсчёт: «Тогда считать мы стали раны, / Товарищей считать». Победа здесь не показана как триумф: французы отступили, но что стоило это отступление — сказано прямо в последней строфе, дословно повторяющей вступление к рассказу.

Фраза «Богатыри — не вы» — не хвастовство и не жалоба на молодёжь вообще, а конкретное сравнение поколения 1812 года с поколением 1837-го, к которому обращается сам Лермонтов и его первые читатели. За два года до «Бородина» Лермонтов уже писал в «Думе» о «поколении», состарившемся в бездействии; «Бородино» той же мыслью подводит итог военному прошлому — эпохе, когда на такое дело хватало не полководческого гения, а общей солдатской решимости («уж постоим мы головою за родину свою»).

При этом сам солдат-рассказчик не героизирует себя: его тон — усталая память очевидца, а не пафос оратора. Именно в этом сочетании простоты языка и величия темы литературоведы видят главное новаторство стихотворения: оно прославляет не абстрактную славу, а конкретных, поимённо не названных людей, которые «плохая им досталась доля: не многие вернулись с поля».

«Бородино» написано семистишиями со схемой рифмовки ААбВВВб, где строки неравной длины чередуются друг с другом — эффект, близкий к живой устной речи рассказчика, а не к строгой оде. Лермонтов активно использует разговорную лексику и просторечие («картечи», «мусью», «избитый кивер»), что было редкостью для «высокой» темы войны в тогдашней поэзии.

Среди характерных приёмов — анафора («Уж мы пойдём... Уж постоим...»), сравнение («Французы двинулись, как тучи») и звукопись, передающая грохот боя: «Звучал булат, картечь визжала». Обрамляющий повтор строфы «Да, были люди в наше время...» работает и как композиционный приём, и как смысловой — рефрен въедается в память читателя так же, как въедается в память солдата-рассказчика память о том дне.

«Бородино» стало одним из первых крупных произведений русской литературы, где Отечественная война 1812 года показана глазами рядового участника, а не в жанре торжественной оды военачальникам. Лев Толстой прямо называл это стихотворение зерном, из которого выросла его собственная работа над темой 1812 года: в «Войне и мире» батальные сцены тоже строятся на контрасте панорамы штабов и того, что видит и чувствует конкретный человек в дыму боя.

В школьную программу «Бородино» вошло почти сразу после публикации и с тех пор остаётся одним из самых известных стихотворений Лермонтова — вместе с «Парусом» и «Смертью поэта» одним из тех текстов, которые в России помнят наизусть даже те, кто больше стихов Лермонтова не читал.

Ниже — отрывок настоящего разговора с ИИ-аватаром Лермонтова, записанный 2 сентября 2026 года при подготовке этой страницы (тот же движок, что слышит любой посетитель). Это не архивная запись и не подлинные слова поэта: аватар — художественная реконструкция, отвечающая в границах своего знания, лета 1841 года, до дуэли.

Эти фразы можно написать или произнести вслух — аватар Лермонтов услышит и ответит, в границах своего знания о лете 1841 года.